Антанас Суткус. Интервью

Полстолетия назад литовская фотография вдруг обрела особенную популярность в Советском Союзе. Вы были ее лидером и главным вдохновителем. Как Вы относитесь к званию мэтра?

Знаете, ведь я был не один. Со мной были Мацияускас, Кунчюс, Ракаускас. И, разумеется, Луцкус. Великий фотограф, диссидент, трагически погибший и до сих пор практически забытый. К званию же мэтра я отношусь очень скептически. Те, кто называют меня мэтром, не видели мои архивы, а сам-то я знаю, сколько там плохих кадров. Маяковский как-то писал о том, что нужно перелопатить тысячи тонн словесной руды ради одного слова вот так же и я работаю с архивом. Я считаю себя обычным, нормальным человеком. Не возношусь и не принижаю себя. Я не считаю себя мэтром но и не сантиметром. А самое для меня главное это реакция зрителя.

Когда на мои выставки приходит молодежь, спрашивает, интересуется моими работами, когда молодой человек хочет мою фотографию приобрести, потому что, может быть, она ему напомнила молодость родителей — вот это меня трогает.

Во времена Холодной войны Ваши работы были признаны и в СССР, и на Западе. Нынешняя выставка будет показана в Москве и Лондоне. Значит ли это, что Ваша фотография продолжает соединять расколотый на части мир?

Как-то во Франции один из зрителей меня спросил: «А вот этого человека, случайно, вы снимали не в Бордо? В молодости у меня был такой друг. Я засмеялся и сказал: «Нет, в Бордо я не снимал вообще». Фотография это большой мост между культурами. Ведь все люди похожи и в то же время очень разные. Человеческая душа в людях одинаковая; обычаи, традиции, предрассудки, религии их разъединяют. Фотография помогает им лучше понять друг друга. Но ведь то же самое и в музыке. Послушайте любую хорошую музыку: Шостаковича, Пендерецкого, Малера, Бетховена. Во всех она будит похожие чувства. Фотография, как и любое искусство, говорит универсальным языком. Но у нее есть и особенность она действительно демократична. Фотография не просто не требует переводчика, ее понимают все - от уборщицы до министра.

Изменилось ли восприятие Ваших работ со временем? Как Ваши работы оценивали тогда и как к ним относятся сейчас?

Тогда не было модно снимать бедных, плохо одетых людей, это считалось пессимизмом. Психологизм тоже оценивался как пессимизм. Как-то был случай. В Италии мой снимок пионера получил приз Микеланджело, потом его опубликовал журнал «Советское фото». Читатели стали писать письма: почему этот пионер выглядит так, как будто он в концлагере? Конечно, мой снимок отличался от привычной картинки улыбчивого пионера с горном. Меня спасла редактор «Советского фото» Бугаева. Она пошла в ЦК и там разговаривала обо мне с одним знакомым, с которым работала еще в юности. И он ее спросил: «Что ты видишь плохое у Суткуса?» А она сказала: «Ничего». И ее собеседник сказал: «Если ты не видишь то и я не вижу». Вот так меня спасли от звания «фотографического Солженицына». Но я не идеализирую и нынешнее время. Тогда нас зажимали, но был эффект пружины: чем больше тебя прижимают, тем больше ты работаешь, часто в стол. Сейчас, к сожалению, часто побеждают не таланты, а писатели проектов. Между тем, талант часто вообще не умеет о себе писать, красиво говорить. К тому же, наступил дикий капитализм. А я не могу снимать смерть, не могу снимать несчастье, не могу снимать бедного человека. Если я не могу помочь ему, то не снимаю в принципе.

Чем фотография может помочь человеку?

Фазиль Искандер как-то сказал: «Искусство очеловечивает человека». В моих фотографиях всегда есть человек с достоинством, не униженный. Фотография может помочь человеку увидеть и понять самого себя. Мои работы не придуманные, спонтанные. Они как зеркало. И фотограф должен быть как зеркало - чистое, незамутненное, незадерганное. Чтобы ты мог взглянуть в глаза человеку, он бы тебе улыбнулся, ты бы улыбнулся ему и его запечатлел. Даже не спрашивая, можно ли его снимать. Мне это удавалось в прошлом веке. В нынешнем уже не удается.

Из интервью Виктории Мусвин