Николай Лаврентьев. Из каталога выставки «Мир книги»

«Всю жизнь я мечтал стать фотографом-портретистом, но стал летописцем для себя. Сейчас думаю, что за 40 лет мне удалось сделать хотя бы 1015 хороших, интересных портретов людей искусства, с которыми пришлось встретиться.

А началось это все в январе 1961 года. Николай Асеев, поэт, друг Маяковского и Родченко, позвонил и попросил его снять. Вероятно, про меня ему рассказала Ольга Третьякова супруга репрессированного в 30-е годы поэта и критика Сергея Третьякова, члена группы ЛЕФ Маяковского.

Оказалось, что за письменным столом он не сидел, а работал за маленьким круглым столиком. Рукопись была на машинке. Стены голые, как в больнице. Он боялся пыли. В комнате было полутемно. Я включил мощную лампу. Она дала резкий свет, подчеркнув морщины, признаки старости, все то, что было ненужно... В панике я положил лампу на пол, и это меня спасло.

Свет отразился от потолка и светлых стен, смягчился, пропали резкие тени. Я осмелел, заговорил с Асеевым; задавал ему, может быть, дикие вопросы, но мне нужно было, чтобы он отвлекся от съемки. И он получился таким, каким я его уже не мог увидеть ни до ни после, хотя снимал еще два раза.Мне дорога эта фотография и тем, что она трудно досталась, и тем, что она понравилась Асееву. Он написал на ней трогательные слова: «Николаю Лаврентьеву и Муле [домашнее прозвище моей супруги Варвары Родченко Н. Л.].Самый лучший мой снимок, сделанный самыми лучшими руками, потому что этими руками двигала сердечность и талантливость. Это удостоверяю я, благодарный автор, изображенный на фото с такой доброй волей. Николай Асеев. 1961. 22 марта».

Эта фотография определила задачу на будущее снимать портреты писателей, художников, ученых.

...Я начал снимать с 1948 года фотоаппаратом «Икафлекс» 6x6. Снимал пейзажи, родных и близких. Наверное, труднее всего было снимать Родченко. В.Ф. Степанова не возражала, когда я начинал снимать. Так получился снимок за рабочим столом, где она курит и делает какие-то пометки в своем настольном календаре. Она была как дирижер и распорядитель не только в семье, но и в той сложной работе по оформлению фотоальбомов, в которой иногда принимали участие и мы Муля и я бывшие студенты Московского полиграфического института, а теперь художники-графики. Фотографией приходилось заниматься постоянно. Когда я перешел в издательство «Советский писатель», стало больше встреч с литераторами.

Портрет молодого поэта Андрея Вознесенского снят в декабре 1964 года дома у Лили Юрьевны Брик и Василия Катаняна. Лиля Брик героиня многих стихов Маяковского, жена критика Осипа Брика. Василий Катанян был тоже из круга лефовцев. Я часто бывал у них, когда готовились какие-нибудь книги о Маяковском. В тот день в «Литературной газете» была опубликована статья, в которой было раскритиковано стихотворение Вознесенского о Поле Гогене. Вознесенский был очень расстроен. Пока я снимал, он начал рассказывать, как идут репетиции пьесы «Антимиры», поставленной Театром на Таганке по его стихотворениям. Во второй части спектакля Вознесенский читал свои стихи.

Александр Твардовский поэт, редактор литературного журнала «Новый мир». Он первый начал печатать рассказы и романы Солженицына. В августе 1968 года мы работали над его книгой «Статьи и заметки о литературе». Он не любил сниматься говорил, что выходит всегда с бабьим лицом. Главный художник сказал мне поезжай, попробуй, может быть, снимок пригодится для книги. Вместе с литературным редактором мы были в редакции «Нового мира». Разговор был драматический нужно было убрать из книги статью Твардовского о книге Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Уже о Солженицыне упоминать было нельзя. Твардовский страшно ругался, отказывался выбрасывать статью, весь насупился. А я снимал обоих. Они совсем не обращали на меня внимания. Статью потом пришлось выбросить, а «сердитая» фотография Твардовского, снятая в этот день, пошла на суперобложку книги.

В июне 1978 года снимал для «Гослитиздата» Тарковского. Он был очень мрачный и сидел против телевизора, включенного на полную громкость. Передавали цирк, но это его не веселило. Я даже спросил, всегда ли он такой? Он сказал, что не знает, не видит себя со стороны. Снимал я его только так, как он сел. Он без ноги, протез был отстегнут. Теребить Тарковского я постеснялся. Но портрет получился. Я печатал три варианта. Показывал на выставке, потом давал для книги стихов Тарковского выходившей в «Гослитиздате» и у нас, в «Советском писателе». Это была его последняя книга. В этом деле есть нерешенная загадка когда человек похож, и что такое сходство?

Может быть совершено похожая, абсолютно точная маска человека идеально освещенная, и все равно это будет лишь маска. Но в какой-то момент лицо человека оживает и в нем проглядывает что-то неповторимое. И только ради этого стоит снимать.

Мир Книги. Каталог выставки. М.: 2005 с. 21-25